Здравствуйте, дорогой Читатель!

 В этом романе дороги повествование ведётся от первого лица. Главной героиней является не только путешественница, рассказывающая о том, что она видит и слышит, но и дорога, которая её ведёт. О  страннице специально не говорится практически ничего. Ни сколько ей точно лет, ни какая у неё внешность, ни что она пережила, ни за чем пустилась в этот путь. Понятно только, что действие происходит в наше время, когда страны под названием Советский Союз уже нет, и то, что родиться можно в одной стране, учиться в другой, жить в третьей,  работать в четвертой, а может быть даже и в пятой, никого не удивляет и не возмущает. Переезд за границу не считается уже предательством родины, насильственным угоном, репатриацией или безвозвратной и тоскливой эмиграцией. Мир стал общим и открытым, где каждый своё прошлое может встретить в самом неожиданном месте. 

 Главная героиня через много лет возвращается туда, где она родилась и понимает, как мало знает о своём родном городе, истории своего народа, о своей семье, о том, кто она на самом деле и откуда? Кто её предки, что они делали столетия тому назад? Оказалось, что образование, карьера, домоустроительство и прочая суета, на которую уходит большая часть жизни, может сделать из человека этакое “перекати-поле”, утратившее свои корни. Она пускается в путь, и дорога сама её ведет через Москву, Гомель, Оршу, Санкт-Петербург, Ригу, Таллинн, Копенгаген, Лондон, где она встречается с различными людьми, с их рассказами и воспоминаниями. Происшествия и знаки ведут её не только от города к городу, от страны к стране, но и пробуждают её родовую память, открывая тайны родной земли и семьи, помогая понять ей кто она, и в чём её возможное предназначение в жизни. Дорога побуждает главную героиню романа не только к иному восприятию  окружающего мира, но и к путешествию внутри себя и самопознанию. Постепенно перед читателем открывается, как внешний образ странницы, так и её внутренний мир. Добро пожаловать, в путь! 

                                             Путешествие внутри себя

   Это столь важное для меня путешествие, заставившее меня взяться за перо, началось и закончилось в Чикаго. Стрелка моего внутреннего компаса прокладывала маршрут от города к городу, от страны к стране. И даже, если превратности дороги и обстоятельства вступали в противоречия с моими планами, то это подтверждало лишь старую истину о том, что повороты судьбы возможны, и прямых путей не бывает. Маршрут моего путешествия пролегал от Америки, и далее через Москву - Гомель - Ветку - Оршу - Санкт-Петербург - Ригу - Таллин - Копенгаген  и Лондон. Почему и зачем судьба вела меня таким странным путём,  что я искала и обрела на этой дороге, попробую разобраться в своих записках путешественницы, где хочется нарисовать картинки общего и самобытного, запомнившегося и удивившего.   

Картинка 1. О чём может поведать городской рынок?

              Маршрут: рынок из детства - московский рынок - трасса М1 - “страна жевунов” - родной дом - пропажа улыбок - гомельский рынок.           

     Одно из самых ярких и светлых воспоминаний моего детства - поход на рынок. Как сейчас помню, в воскресенье утром я с бабушкой, держа корзинку, закрытую ярким рушником, иду на рынок небольшого белорусского городка. У птичьих рядов, да-да, пятьдесят лет тому назад на рынке можно было купить живую птицу, стоит высокий худой человек в тёмном лапсердаке и шляпе. К нему подходят женщины и протягивают только что купленных кур. Он ловко перерезает птицам горло и вешает их вниз головой. Это моэль, специальный человек, что не только делал обрезание еврейским мальчикам, но и, по всем правилам талмуда, умел правильно резать кур. Такого наваристого янтарного бульона с тёмным петушиным мясом больше нигде не попробуешь, поскольку, современный куриный суп - это скорее подкрашенная специями и солью водичка, сваренная из трупиков двухнедельных мутантов. А какими яркими выглядели мясные ряды с молочными поросятами, которых потом готовили в русской печи, начинив гречневой кашей и блинами. Летом же, эдак за километр до рынка, начинал витать клубнично-земляничный дух, и дальше, можно было идти уже, исключительно, на усиливающийся аромат ягод.  Зимой же, пахло антоновкой и квашеной капустой, что вызывало у покупателей такое слюноотделение, которое унять на рынке, впиться в него зубами и захрустеть, прикрывая глаза и подставляя ладонь под струю сока.  А, эта бочка с солёными помидорами: огромными, с напряжённой кожицей! Возьмешь такой, а он взрывается мякотью и семечками у тебя во рту, и ты захлебываешься от блаженства. И, конечно, стоят перед глазами те кадушки с грибами из детства: рыжиками, волнушками, груздями. А, какие были продавцы на рынке - труженики, с лицами загорелыми, изрезанными уникальным узором морщинок, и руками коричневыми, узловатыми и сильными, что корни, держащиеся за родную землю. Женщины повязывали головы цветными, яркими платками, а прилавки украшали рушниками с красно-белыми узорами. Рынок каждого городка отличался от другого. Даже грязь и пыль там были весёлыми, искрились на солнце и пахли свежескошенной травой и смородиновыми листьями.  И только, немногочисленные узбеки, привезшие свои душистые дыни, или кавказцы, торгующие мандаринами и гвоздиками, одетые в кепки-аэродромы, стояли везде одинаковые, и товар у них был ужасно дорогой.

     В советские времена, по воскресеньям, люди мало ходили в церковь, а стекались на колхозный рынок, не только для того, чтобы купить или продать что-то из продуктов, ягод или фруктов, но и затем, чтобы увидеть своих знакомых, пообщаться, пошутить, узнать последние новости.

    Поэтому сейчас, когда я приезжаю в другой город или страну, я обязательно иду на рынок, чтобы посмотреть на людей, как они одеты, послушать, о чем они говорят, посмотреть в их лица. Это помогает мне увидеть не только туристический облик города: музеи, дворцы, улицы исторического центра, театры, рестораны – всё то, что так усиленно втирается туристам, но вдохнуть атмосферу, в которой каждый день обитают жители города, а они ведь и есть его суть.  Я ищу людей, держащихся корнями за свою землю и хранящих традиции своих предков.

    Конечно, рынки в Москве имперские. Кого и чего здесь только нет: азербайджанцы, армяне, узбеки, татары. Красиво разложенный, дорогущий товар. Продавцы приветливые и много шутят. Если чего нет на прилавке у пожилого азербайджанца, то он тут же пошлёт мальчишку – и тот принесет всё, что ты просишь. С ними приятно шутить, торговаться, разговаривать. Они расскажут тебе о своей семье и выслушают твои проблемы, даже могут дать неплохой совет. Правда, покупатели здесь, в основном, состоятельные москвичи. Люди общаются, шутят, почти не ругаются. Однако, эмоции вокруг царят какие-то приглаженные, как, впрочем, и товар: откалиброванный, один и тот же круглый год, без запаха и почти без вкуса, выращенный в промышленных парниках. Рынок, конечно, не восточный, как в Стамбуле или Бухаре, но многонациональный, цветастый, напоминающий большой павлопосадский платок – но не тот, что сделан руками мастерицы, а скорее, фабричный, что можно купить в любой сувенирной лавке. Из местных продуктов продается немного мяса, творога, да квашеной капусты. И рушников, совсем нет рушников, ни тканых, ни вышитых. Что же случилось с землей московской, тверской, тамбовской, с реками российскими, с крестьянами?  Где продукты местные: настоящие, душистые, вкусные?  Так, почти одно “перекати-поле” осталось.    

    Московская вонь выхлопных газов, заполняющая чашу города и ещё километров надцать его пригородных дачных поселков и городков, наконец-то, закончилась почти под Вязьмой. У Смоленска же перестал падать и противный, мокрый, апрельский снег. Вдоль “Олимпийки”, дороги, построенной к Олимпийским играм от Москвы до Минска, тянулись весёленькие, зелёные поля, заросшие весенними цветами, с торчащими в небо остовами разрушенных ферм. Я глядела на это “торжество” земледелия, и осознавала, что моя надежда увидеть местные продукты на рынках тает безвозвратно.    

    Наконец, в районе Дубровно из московского царства Снежной Королевы я попала в иной мир, в синеокую Беларусь, через много-много лет я возвращалась в родной Гомель. Хотя, если четно, непонятно почему в синеокую? Скорее в зеленоглазую с золотистыми искорками цветов по лугам, да с конопушками снопов сжатой ржи по полям, да с белобрысыми мордашками местной детворы на улицах. После серой, раздетой Москвы, откуда, практически, исчезла красочная и креативная реклама, ларьки с чебуреками и блинами, красивые и манящие витрины магазинов, Белоруссия вначале показалась мне сказочной “страной жевунов”. В районе Орши уже были аккуратно распаханы все поля. Хозяева на конях плугом обрабатывали землю и высаживали картофель, паслись коровы, в лесу цвели белые подснежники и фиолетовый чабрец, берёзы плакали соком, жужжали пчёлы и шмели. Запахло свежевспаханной землёй, пряными травами и далёким детством! На обочине шоссе можно было купить парное молоко, творог, картошку, мёд, пироги. 

   Дорога привела меня в Гомель, в город, где со времён моего детства жил мой родной дом.  И, где бы океан судьбы не носил меня, его крепкий якорь держал меня, и не давал сорваться в небытие. Мысль о том, что дома меня ждёт мама, всегда придавала мне сил и уверенности в том, что даже самая грозная буря когда-либо заканчивается. Разве может случиться счастье большее, чем обнять после долгой разлуки свою маму.  Долго-долго смотреть в её глаза и держать в своих ладонях её маленькие, ставшие уже почти невесомыми ручки. Прошло несколько суток, и я начала бродить по улицам своего прошлого. Но какое-то странное чувство досады и потери начало преследовать меня. Тяжесть навалилась на грудь, заболели суставы, затрещал позвоночник, закружилась голова. “Ну, конечно, это сказывается усталость после долгой дороги из Америки, да, и перемена дня и ночи тоже бодрости не добавляет”, - подумала я. Дни шли, а болезненные ощущения и тревога всё не проходили. Ни яркие, аккуратные дома с резными наличниками; ни сады с цветущими вишнями и грушами; ни палисадники, залитые ландышами и тюльпанами; ни прекрасный парк, раскинувшийся над рекой Сож, не приносили мне облегчения. И вдруг, я поняла, в чем дело, и от чего мне, наполненной до краёв счастьем встречи, стало здесь так неуютно. Даже, в суетной Москве, сразу после тяжёлого перелета через океан, я чувствовала себя более комфортно. А тут, словно бы атмосфера вокруг уплотнилась, причем настолько, что становилось, даже несколько затруднительно, дышать и двигаться. Казалось, что огромный поршень сжал пространство, выдавив вольный воздух и оставив плотную, упорядоченную, почти кристаллическую структуру. На улицах, в скверах и во дворах совсем не было бомжей, панков, хиппи и прочих чудиков. Люди были опрятно и аккуратно одеты, сосредоточенно занимались своими делами, но никто не улыбался.  Даже дети, выделявшиеся яркими пятнами своих курточек, почти не шалили, не баловались, а главное – заливисто не смеялись.        

     Паническое чувство страха охватило меня от осознания того, что в этой строго упорядоченной стране исчез смех. “Этого не может быть, - подумала я. - Вот, проснусь завтра утром, и пойду на рынок, куплю мёда, творога, зелени, огурчиков маленьких в пупырышках, яиц настоящих с янтарными желтками, перьев лука, сала копчёного и, конечно, леща и плотвичек днепровских на уху. Позову одноклассниц, устрою пир, и мы начнём вспоминать и смеяться!”   

    Так я и сделала: взяла корзинку, положила на дно старый бабушкин рушник и рано утром пошла на базар. Центральную часть крытого рынка занимали всё те же откаблированные фрукты и овощи, сошедшие со стандартных конвейеров турецких и польских “биофабрик”, но всё же кое-где белели ряды сала: свежего, подсоленного с чесночком и копчёного. Я помню лет сорок тому назад, как его заворачивали в холщовые тряпицы и коптили на ольховых, сосновых и можжевёловых опилках. У каждого хозяина свой секрет был приготовления копчёного сала. Но, сегодня мой нос привёл меня к прилавку, за которым стояла румяная, пышногрудая молодуха и бойко стрекотала по телефону. Мечтательное настроение и потрясающий запах копчёного сала заставили меня спокойно простоять у прилавка минут пять, терпеливо слушая телефонный разговор молодой женщины, абсолютно не обращавшей на меня внимания. Потеряв надежду быть обнаруженной, я начала действовать - решительно взяла в руки кусок сала и понюхала его. 

  -   Чаго лапаешь, не положено покупателям лапать товар, видишь, занятая я, щчас поговорю. Всё равно лепей маяго сала на рынке не знойдешь, а потом метнись гроши разменяй, а то раницей сдачи у мяне зусим нету. Иди-иди к Дуське в ларёк - она тебе разменяет, - не прекращая свой разговор по телефону, прогэкала молодуха.

    Ожидание чуда разбилось. Улыбка моя улетела в далёкое детство. 

  -   Что расстроилась, красавица, у меня сало не хуже, чем у Ядвиги, - услышала я приветливый голос. - Подходи, всё сама посмотришь и выберешь, в обиде не будешь. Я здесь один шучу и смеюсь, поэтому и зовут Зубоскалом, а мамка кличет Ахмедом: мать – белоруска, отец - азербайджанец, - замахал мне рукой, улыбаясь от уха до уха, чернявый парень у прилавка напротив.

    От сердца отлегло, появился свет маяка-улыбки на лице продавца. 

  -   А помидоры настоящие, грунтовые у тебя есть, Ахмед?- спросила я его, с сомнением глядя на одинаковые, абсолютно без запаха помидоры. 

  -   Конечно есть. Видишь, помидор воробей клюнул - значит грунтовые. Разве, строение с порванной плёнкой, где выросли эти помидоры, можно назвать парником?! - продолжал балагурить парень. - А если, честно, то иди хозяйка за ворота крытого рынка, там под небом, на воле, у местных жителей ещё можно найти настоящие продукты: и сало на можжевельнике копчёное; и масло подсолнечное душистое; и яйца только что из-под счастливой курицы, у которой петух есть; и зелень-мелень разную; и редиску ядрёную с огурчиками сладкими. Что захочешь, то и купишь. И ландыши там продаются с запахом весны! А помидор, этот клюнутый, на удачу бери, и не переживай из-за грубости людской, тяжело здесь люди живут, безрадостно, вот и не улыбаются вовсе.    

    И правда, вокруг рынка расплескалась пена стихийной торговли, где всё, что я хотела, кроме свежей речной рыбы, то и купила. Обмелел Днепр с притоками, и рыба куда-то исчезла, как, впрочем, и крепкие молодухи в цветастых платках, и прилавки, покрытые рушниками, остались всё больше старушки и старики с серыми лицами, суетливо прячущие деньги, полученные за товар. Увы, улыбка Ахмеда, так и осталась единственным маяком смеха на этом рынке-море.